Зарина Бикмуллина - Верная
(отрывок)
Визг тормозов. Вечером всем охота полихачить, показать, какие они крутые… Ты летел на своем старом мотоцикле, он — на большом черном джипе с кенгурятником. Финал был предрешен. Я сначала не узнала тебя, но потом ветер донес запах — самый родной, любимый запах, и я все поняла. Твой запах смешался с запахом крови.
Забыв обо всем, я бегу к тебе. Прохожие удивленно смотрят на тощую ободранную псину, которая со всех лап бежит к телу, распластавшемуся на асфальте. Впрочем, для людей чужие проблемы — всего лишь забава. Прохожие достали телефоны и снимают на видео катастрофу. Водители отворачиваются и торопятся объехать. У них свои дела, а вот у тебя дел больше не будет.
Кто-то сострадательный уже вызвал «скорую», но это бессмысленно. Пока что ты жив, но я-то знаю, что это твои последние минуты. И мне нужно успеть сказать тебе самое главное, хоть собаки и не умеют говорить. Но ты поймешь, ты всегда понимал, что я хотела сказать тебе, я это знаю.
Ты, наверное, не очень хорошо помнишь меня… Обо мне у тебя осталось одно воспоминание. Смутное и такое же серое, как я: маленький щенок кладет лапы на твои колени и доверчиво смотрит зелеными глазами в твои, карие. Но даже оно заросло дремучим лишайником быта. А ведь прошло лишь четыре года — так много для собаки и так мало для человека.
Ты называл меня Верная. Вера. Я знаю, ты любил меня. Ласкал, валялся со мной в снегу зимой и часами бегал по улице летом. Я лизала тебя в нос и в губы, а ты порой так крепко-крепко обнимал меня и прижимал к себе, зарывшись носом в мою шерсть. Я была предана тебе. А потом ты все изменил.
Ты выгнал меня, когда узнал, что у вас будет ребенок. «Это обойдется слишком дорого, ведь ребенку нужно много одежды, коляска, автокресло и многое другое… Да и аллергия может быть». <...>
Ты же меня приручил, я не могла представить жизнь без тебя, ведь ты был самым лучшим Хозяином на земле.
Я не верила, что ты мог так измениться за пару лет…Помнишь встрепанного мальчишку, который пытался спасти самого маленького щенка — черного, с белыми лапами и ухом, — спрятав его под курткой. Почему же ты остановил его и велел «отдать животинку дяде»? Он спросил тебя: «Неужели вам их не жалко? Они же маленькие?». А ты ответил: «Жалко, конечно. Но на всех жалости не напасешься. Вон, они людям спать мешают».
Мальчик плакал очень громко и долго, захлебываясь слезами. Собаки плакать не умеют. <...>
Ненавижу тебя за то, что предал меня, сломал мою маленькую собачью жизнь и оставил меня на пустоши прошлых обид. Ненавижу себя за то, что сейчас ты мертв. Я могла бы объяснить… хотя что себя обманывать? Ты бы все равно не дал мне шанса снова защищать тебя и любить. С твоей смертью мне стало еще больнее, еще хуже. Ты остался моим единственным и самым любимым Хозяином…. Я не смогу жить свободной собакой. Прости меня.
— Ну че? — санитар «скорой» курит дешевые сигареты. Он тертый калач и знает: мужику уже не помочь. — Труповозку-то вызвали?
Коллега угрюмо кивает.
— Псину видишь?
Снова молчаливый кивок.
— Наверное, подкармливал или что-нибудь еще. Привязалась, короче. Или хозяин бывший… да мало ли, нам ведь делать нечего, кроме как собачью судьбу отслеживать!
— А знаешь, у моей бабушки в детстве тоже собака была. Такая большая, лохматая и добрая-добрая. Я маленький был, она собаке скажет: «Гиф, не давай этому озорнику дорогу переходить!» И Гиф не давал без бабушки даже к дороге подойти. Самых маленьких детей на нем катали, из шерсти варежки вязали. Домой к ней, бывало, заходит, лапы грязные, а бабушка ему: «Это что же такое! Лапы грязные, а по квартире ходишь!» И пес, представляешь, в ванную идет и лапы на раковину кладет, мол, мой меня. Эх, что и говорить, поумней некоторых людей собака была. А потом... Что-то случилось… Гифа сначала палками забили, а потом заживо сожгли. Я неделю проревел.
— Ой, ты прям как баба! Еще слезинку пусти! Ути-пути, песика убили! Вон, у нас человеку башку раскроило, а ты про собаку, — расхохотался курильщик.
— Да так, вспомнил детство. Что с дворнягой-то делать?
Курильщик кинул окурок под ноги. Тщательно растоптал.
— Ну давай я ее уведу куда-нибудь. Есть что-нибудь подманить?
— Есть. Мне жена бутерброды положила.
— С колбасой? Давай ее сюда! — курильщик негромко, но мелодично свистнул, подошел к дворняжке, небрежно толкнул ее в бок. — Ноль эмоций, фунт презрения! Слушай… она, похоже, сдохла! Вот только что здоровая бегала, к этому… трупу прижималась, руки ему лизала, и раз — сердце остановилось! — удивленно сообщил он. — Так что не отводить, а оттащить придется, хех…
— Развелось собак всяких! Болеют, вот и умирают, — заключил второй. Тяжело как-то. Вроде и не в первый раз смерть видишь, а на душе так гадко!. На глаза наворачивались слезы. «Домой приду — напьюсь», — решил санитар. <...>
Визг тормозов. Вечером всем охота полихачить, показать, какие они крутые… Ты летел на своем старом мотоцикле, он — на большом черном джипе с кенгурятником. Финал был предрешен. Я сначала не узнала тебя, но потом ветер донес запах — самый родной, любимый запах, и я все поняла. Твой запах смешался с запахом крови.
Забыв обо всем, я бегу к тебе. Прохожие удивленно смотрят на тощую ободранную псину, которая со всех лап бежит к телу, распластавшемуся на асфальте. Впрочем, для людей чужие проблемы — всего лишь забава. Прохожие достали телефоны и снимают на видео катастрофу. Водители отворачиваются и торопятся объехать. У них свои дела, а вот у тебя дел больше не будет.
Кто-то сострадательный уже вызвал «скорую», но это бессмысленно. Пока что ты жив, но я-то знаю, что это твои последние минуты. И мне нужно успеть сказать тебе самое главное, хоть собаки и не умеют говорить. Но ты поймешь, ты всегда понимал, что я хотела сказать тебе, я это знаю.
Ты, наверное, не очень хорошо помнишь меня… Обо мне у тебя осталось одно воспоминание. Смутное и такое же серое, как я: маленький щенок кладет лапы на твои колени и доверчиво смотрит зелеными глазами в твои, карие. Но даже оно заросло дремучим лишайником быта. А ведь прошло лишь четыре года — так много для собаки и так мало для человека.
Ты называл меня Верная. Вера. Я знаю, ты любил меня. Ласкал, валялся со мной в снегу зимой и часами бегал по улице летом. Я лизала тебя в нос и в губы, а ты порой так крепко-крепко обнимал меня и прижимал к себе, зарывшись носом в мою шерсть. Я была предана тебе. А потом ты все изменил.
Ты выгнал меня, когда узнал, что у вас будет ребенок. «Это обойдется слишком дорого, ведь ребенку нужно много одежды, коляска, автокресло и многое другое… Да и аллергия может быть». <...>
Ты же меня приручил, я не могла представить жизнь без тебя, ведь ты был самым лучшим Хозяином на земле.
Я не верила, что ты мог так измениться за пару лет…Помнишь встрепанного мальчишку, который пытался спасти самого маленького щенка — черного, с белыми лапами и ухом, — спрятав его под курткой. Почему же ты остановил его и велел «отдать животинку дяде»? Он спросил тебя: «Неужели вам их не жалко? Они же маленькие?». А ты ответил: «Жалко, конечно. Но на всех жалости не напасешься. Вон, они людям спать мешают».
Мальчик плакал очень громко и долго, захлебываясь слезами. Собаки плакать не умеют. <...>
Ненавижу тебя за то, что предал меня, сломал мою маленькую собачью жизнь и оставил меня на пустоши прошлых обид. Ненавижу себя за то, что сейчас ты мертв. Я могла бы объяснить… хотя что себя обманывать? Ты бы все равно не дал мне шанса снова защищать тебя и любить. С твоей смертью мне стало еще больнее, еще хуже. Ты остался моим единственным и самым любимым Хозяином…. Я не смогу жить свободной собакой. Прости меня.
— Ну че? — санитар «скорой» курит дешевые сигареты. Он тертый калач и знает: мужику уже не помочь. — Труповозку-то вызвали?
Коллега угрюмо кивает.
— Псину видишь?
Снова молчаливый кивок.
— Наверное, подкармливал или что-нибудь еще. Привязалась, короче. Или хозяин бывший… да мало ли, нам ведь делать нечего, кроме как собачью судьбу отслеживать!
— А знаешь, у моей бабушки в детстве тоже собака была. Такая большая, лохматая и добрая-добрая. Я маленький был, она собаке скажет: «Гиф, не давай этому озорнику дорогу переходить!» И Гиф не давал без бабушки даже к дороге подойти. Самых маленьких детей на нем катали, из шерсти варежки вязали. Домой к ней, бывало, заходит, лапы грязные, а бабушка ему: «Это что же такое! Лапы грязные, а по квартире ходишь!» И пес, представляешь, в ванную идет и лапы на раковину кладет, мол, мой меня. Эх, что и говорить, поумней некоторых людей собака была. А потом... Что-то случилось… Гифа сначала палками забили, а потом заживо сожгли. Я неделю проревел.
— Ой, ты прям как баба! Еще слезинку пусти! Ути-пути, песика убили! Вон, у нас человеку башку раскроило, а ты про собаку, — расхохотался курильщик.
— Да так, вспомнил детство. Что с дворнягой-то делать?
Курильщик кинул окурок под ноги. Тщательно растоптал.
— Ну давай я ее уведу куда-нибудь. Есть что-нибудь подманить?
— Есть. Мне жена бутерброды положила.
— С колбасой? Давай ее сюда! — курильщик негромко, но мелодично свистнул, подошел к дворняжке, небрежно толкнул ее в бок. — Ноль эмоций, фунт презрения! Слушай… она, похоже, сдохла! Вот только что здоровая бегала, к этому… трупу прижималась, руки ему лизала, и раз — сердце остановилось! — удивленно сообщил он. — Так что не отводить, а оттащить придется, хех…
— Развелось собак всяких! Болеют, вот и умирают, — заключил второй. Тяжело как-то. Вроде и не в первый раз смерть видишь, а на душе так гадко!. На глаза наворачивались слезы. «Домой приду — напьюсь», — решил санитар. <...>
