Владимир Краснов - И дольше века длится жизнь...
(отрывок)
Один из самых известных подданных Княжества Лихтенштейн барон Эдуард фон Фальц-Фейн в представлениях не нуждается. Меценат, общественный деятель, принявший участие в поисках Янтарной комнаты, возвращении праха Шаляпина в Россию, передаче следственных документов по делу об убийстве царской семьи… Интернет буквально пестрит ссылками на интервью с «народным бароном» (так Эдуард Александрович часто называет себя), статьями о нем, документальными фильмами о нем и его знаменитой семье.
Пятнадцать лет назад барон Фальц-Фейн приезжал в Боровичи, чтобы найти следы своих предков по материнской линии — князей Епанчиных.
На днях ему исполнилось сто два года. На правах старого знакомого я позвонил Эдуарду Александровичу в столичный город Вадуц.
— Спасибо за поздравление и добрую память. Я приглашаю вас на свой стопятилетний юбилей. Учтите: я рассчитываю дожить до этой знаменательной даты и буду рад видеть вас среди своих гостей… — Голос барона был молодым, бодрым, деятельным. <...>
И вспомнил я, как гостил у барона в августе 2010 года, когда Москва задыхалась в дыму лесных пожаров, а в сонном Вадуце кропили осенние дожди, пахло сыростью, туманами, прелью… Барон уже почти не вставал с постели. Он лежал у огромного, едва ли не во всю стену, окна и столь же огромного телевизора, как римский патриций, привыкший повелевать людьми, и спрашивал гостя обо всем, что происходит в России.
Его интересовало решительно все. Кто виноват в том, что горят леса?.. Почему никто за это не наказан?.. Как народ относится к президенту Путину, к канонизации царской семьи?.. Восстановили ли церковь в Кончанском и Шегрине?.. Есть ли в Боровичском музее марка, посвященная полководцу Суворову, которую по его инициативе выпустили в Лихтенштейне?..
Вопросов было так много, что я временами не успевал отвечать на них. Мне приходилось отдуваться и за дела давно минувших дней вроде революции и гражданской войны и за дела сегодняшние, о которых барон иногда знал лучше меня… За этими разговорами с «водочкой», русской селедкой и швейцарским сыром незаметно пролетали утренние и вечерние часы. <...>
Родился барон в херсонской деревне Гавриловка по соседству с всемирно известным теперь заповедником Аскания-Нова, созданным его знаменитым дядей Фридрихом Эдуардовичем Фальц-Фейном. Пять детских лет провел он в ковыльных степях среди сказочных животных и птиц, собранных здесь со всего света. Едва выучившись ходить, он уже катался с отцом или дядей на зебрах и антилопах, не видя в том ничего особенного.
Накануне Первой мировой войны, в апреле четырнадцатого года, заповедник посетил государь-император. К его приезду Фридрих Эдуардович распорядился составить точный систематический каталог всех млекопитающих и птиц, которые постоянно обитали здесь или, как перелетные птицы, бывали тут в качестве гостей. В этом списке значится более четырехсот представителей фауны: от верблюда и большого рыжего кенгуру до полевого воробья и пефили острохвостой. Благородный олень, псевдаксискинжалоподобный, косуля, беломордый бубал, черная антилопа, джейран, сайгак татарский, аравийская скальная газель, азиатский буйвол, американский бизон, трансваальская зебра, лошадь Пржевальского, патагонский заяц, степной сурок, австралийский страус. <...>
Все было не так. И даже для него, часто бывавшего в России человека, многое оставалось неясным, запутанным, непонятным.
В сорок пятом, когда Эдуард Фальц-Фейн прибыл сюда никому не известным молодым человеком, никакого «шатра», никакой крыши над головой у него здесь не было. За плечами был институтский курс, карьера спортивного репортера, слава чемпиона Франции по велоспорту, к тому времени уже изрядно поблекшая. Из имущества у него был велосипед да баул с бритвенными принадлежностями, связкой книг и сменой белья.
С этим более чем скромным багажом, заручившись поддержкой князя, давно знавшего семью Епанчиных и Фальц-Фейнов, он и начал свое дело, которое очень скоро сделало его известным. Он развернул в тихом провинциальном Лихтештейне индустрию туризма, до него пребывавшую в состоянии глухой медвежьей спячки. Замысел был более чем прост: включить княжество в туристскую обойму Западной Европы, сильно пострадавшей от бомбежек минувшей войны. Это ему удалось. Сувенирные магазины, открытые в столице княжества и за его пределами, где за умеренную плату можно купить безделушку на память, хорошо известны всем, кто хоть раз пересекал границу Лихтенштейна со стороны Швейцарии или Австрии. Туристы приносят княжеству немалый доход.
Как и прежде, он в трудах и заботах и по-прежнему хлопочет то о возвращении на Родину того, что было когда-то вывезено оттуда или украдено, то об увековечении памяти генералиссимуса Суворова, с боями прошедшего со своей армией двести с лишним лет тому назад по дорогам и тропам Италии и Швейцарии...
Семейная жизнь у Эдуарда Александровича не задалась. Дочь Людмила, ни слова не говорящая по-русски, чудачеств отца не разделяет, живет своей жизнью.
И в большом своем доме, когда завывает за окнами ветер, он остается один на один со своими мыслями и воспоминаниями, которые все чаще зовут и манят его на тот залитый солнцем берег, в ту далекую прекрасную страну, где дикие антилопы доверчиво подходят к людям и, склонив рогатые головы с большими печальными глазами, осторожно подбирают с детской руки крошки теплого русского хлеба. <...>
Один из самых известных подданных Княжества Лихтенштейн барон Эдуард фон Фальц-Фейн в представлениях не нуждается. Меценат, общественный деятель, принявший участие в поисках Янтарной комнаты, возвращении праха Шаляпина в Россию, передаче следственных документов по делу об убийстве царской семьи… Интернет буквально пестрит ссылками на интервью с «народным бароном» (так Эдуард Александрович часто называет себя), статьями о нем, документальными фильмами о нем и его знаменитой семье.
Пятнадцать лет назад барон Фальц-Фейн приезжал в Боровичи, чтобы найти следы своих предков по материнской линии — князей Епанчиных.
На днях ему исполнилось сто два года. На правах старого знакомого я позвонил Эдуарду Александровичу в столичный город Вадуц.
— Спасибо за поздравление и добрую память. Я приглашаю вас на свой стопятилетний юбилей. Учтите: я рассчитываю дожить до этой знаменательной даты и буду рад видеть вас среди своих гостей… — Голос барона был молодым, бодрым, деятельным. <...>
И вспомнил я, как гостил у барона в августе 2010 года, когда Москва задыхалась в дыму лесных пожаров, а в сонном Вадуце кропили осенние дожди, пахло сыростью, туманами, прелью… Барон уже почти не вставал с постели. Он лежал у огромного, едва ли не во всю стену, окна и столь же огромного телевизора, как римский патриций, привыкший повелевать людьми, и спрашивал гостя обо всем, что происходит в России.
Его интересовало решительно все. Кто виноват в том, что горят леса?.. Почему никто за это не наказан?.. Как народ относится к президенту Путину, к канонизации царской семьи?.. Восстановили ли церковь в Кончанском и Шегрине?.. Есть ли в Боровичском музее марка, посвященная полководцу Суворову, которую по его инициативе выпустили в Лихтенштейне?..
Вопросов было так много, что я временами не успевал отвечать на них. Мне приходилось отдуваться и за дела давно минувших дней вроде революции и гражданской войны и за дела сегодняшние, о которых барон иногда знал лучше меня… За этими разговорами с «водочкой», русской селедкой и швейцарским сыром незаметно пролетали утренние и вечерние часы. <...>
Родился барон в херсонской деревне Гавриловка по соседству с всемирно известным теперь заповедником Аскания-Нова, созданным его знаменитым дядей Фридрихом Эдуардовичем Фальц-Фейном. Пять детских лет провел он в ковыльных степях среди сказочных животных и птиц, собранных здесь со всего света. Едва выучившись ходить, он уже катался с отцом или дядей на зебрах и антилопах, не видя в том ничего особенного.
Накануне Первой мировой войны, в апреле четырнадцатого года, заповедник посетил государь-император. К его приезду Фридрих Эдуардович распорядился составить точный систематический каталог всех млекопитающих и птиц, которые постоянно обитали здесь или, как перелетные птицы, бывали тут в качестве гостей. В этом списке значится более четырехсот представителей фауны: от верблюда и большого рыжего кенгуру до полевого воробья и пефили острохвостой. Благородный олень, псевдаксискинжалоподобный, косуля, беломордый бубал, черная антилопа, джейран, сайгак татарский, аравийская скальная газель, азиатский буйвол, американский бизон, трансваальская зебра, лошадь Пржевальского, патагонский заяц, степной сурок, австралийский страус. <...>
Все было не так. И даже для него, часто бывавшего в России человека, многое оставалось неясным, запутанным, непонятным.
В сорок пятом, когда Эдуард Фальц-Фейн прибыл сюда никому не известным молодым человеком, никакого «шатра», никакой крыши над головой у него здесь не было. За плечами был институтский курс, карьера спортивного репортера, слава чемпиона Франции по велоспорту, к тому времени уже изрядно поблекшая. Из имущества у него был велосипед да баул с бритвенными принадлежностями, связкой книг и сменой белья.
С этим более чем скромным багажом, заручившись поддержкой князя, давно знавшего семью Епанчиных и Фальц-Фейнов, он и начал свое дело, которое очень скоро сделало его известным. Он развернул в тихом провинциальном Лихтештейне индустрию туризма, до него пребывавшую в состоянии глухой медвежьей спячки. Замысел был более чем прост: включить княжество в туристскую обойму Западной Европы, сильно пострадавшей от бомбежек минувшей войны. Это ему удалось. Сувенирные магазины, открытые в столице княжества и за его пределами, где за умеренную плату можно купить безделушку на память, хорошо известны всем, кто хоть раз пересекал границу Лихтенштейна со стороны Швейцарии или Австрии. Туристы приносят княжеству немалый доход.
Как и прежде, он в трудах и заботах и по-прежнему хлопочет то о возвращении на Родину того, что было когда-то вывезено оттуда или украдено, то об увековечении памяти генералиссимуса Суворова, с боями прошедшего со своей армией двести с лишним лет тому назад по дорогам и тропам Италии и Швейцарии...
Семейная жизнь у Эдуарда Александровича не задалась. Дочь Людмила, ни слова не говорящая по-русски, чудачеств отца не разделяет, живет своей жизнью.
И в большом своем доме, когда завывает за окнами ветер, он остается один на один со своими мыслями и воспоминаниями, которые все чаще зовут и манят его на тот залитый солнцем берег, в ту далекую прекрасную страну, где дикие антилопы доверчиво подходят к людям и, склонив рогатые головы с большими печальными глазами, осторожно подбирают с детской руки крошки теплого русского хлеба. <...>
