Экзисториум
Пытающийся
Дмитрий Маркевич
Зеленая трава под ногами. Сизиф не может вспомнить, когда он в последний раз видел вместо нее серую почву Тартара. Белая сфера, покрытая черными пятнами, — орудие пытки. Еженощно, ежедневно, каждую секунду, без скидок и специальных предложений. Игрок тяжело дышит и продолжает свое движение по флангу.
Кто там слева? Брут или Нерон? Проклятый рыжий Локи или плаксивый Иуда? Сизиф не видит, но ему все равно. Он познакомился с ними давно, но все эти безумцы — жалкие тени. Что Брут? Только и знает, что ныть о кинжалах и верности. Бедный, бедный Брут. Сколько крови вытекло из его глаз, когда он рыдал. Еще не забыты вечера римской горести. Но сейчас внимание сконцентрировано на мяче.
Белая сфера. Зеленая трава. Сизиф не поднимает взор, ставки слишком высоки. Атака еще ни разу не завершалась голом. Результат — вот что владеет разумом коринфянина. Его движение по флангу — его звездный час.
Он помнит, как менялось сознание небожителей. Или это всего лишь мысли обывателей? Бегущему плевать, что за мир стал его тюрьмой. Он привык к изменениям. В годы черной смерти горемычный царь тысячу раз сгорал в чумной лихорадке. В эпоху Ренессанса растекался маслом по холсту, изливая свои бесконечные страдания на полотно. А теперь Сизиф несется по правому флангу в надежде достигнуть штрафной площади соперника.
— Боги, вы изменили мой мир?! Глупые небожители. Во что вы превратились на своем Олимпе? Такова ваша пытка? Я пропашу этот зеленый прямоугольник от края до края, я забью гол и освобожу свою душу. <...>
Лишь Боги знают, сколько времени прошло с того момента, как отец пообещал Тесею снарядить корабль. Тогда юный герой еще горел желанием творить подвиги, был полон огня и задора. Все эти проклятые предсказания. Почему Эгей так суеверен? Тесей тянется к рогу, но тот лежит слишком далеко.
Белая простыня покрыта красными каплями. Не единожды Тесей наблюдал такую картину. Разница лишь в том, что раньше алый узор рождался из разорванной артерии разбойника или черного сердца очередного коварного царя. Но долгое пребывание во дворце все изменило. День за днем под гнетом клятвы, данной отцу, Тесей погружался в темные пучины своего разума. Он слишком привык к запаху крови.
Красные пятна на простыне. Следующее воспоминание гораздо более свежее. Точно! Так выглядела постель героя на второй или третий год заточения во дворце. Когда для развлечения ему стали приводить девственниц. Каждая афинянка мечтала понести от героя. А Тесей жаждал крови. Хотя бы такой. Сначала даже запоминал лица девушек, их имена. Но время текло и уносило на своих волнах любую привязанность, любую тягу к близости. После седьмой, кажется, он перестал запоминать.
Куда он собирался плыть и зачем? Очередная попытка дотянуться до рога увенчалась успехом. Тесей припал ртом к сосуду, не обращая внимания на струйки, потекшие по его лицу и груди. Все же он изменился. Еще год, нет, даже несколько месяцев назад Тесей встал бы с кровати и отправился в церемониальный зал. Ведь когда-то прогулки доставляли ему удовольствие. В поисках собеседника, соперника, любого живого человека. Но то ли отец приказал не будоражить ум героя, то ли все придворные сами в страхе попрятались по углам… Через какое-то время по хитрым сплетениям коридоров дворца разносилось лишь эхо шагов мрачного героя. Кажется, даже солнце отвернулось от Тесея и все реже озаряло его покои… <...>
Джибджи почувствовал неладное. Почему он проснулся именно сегодня? Он всегда пробуждался в преддверии чего-то питательного. Для Джибджи и Семьи не было разницы, кто именно приготовит пищу. Главное — оказаться в нужном месте в нужное время. И теперь все системы оповещения в организме Джибджи просто вопили о приближении пиршества.
Черная клякса приобрела форму. Червь длиной около двадцати сантиметров, с двумя рядами ножек-щупалец. Стремительный, он за несколько секунд достиг стоп одного из рыбаков и пополз вверх по телу. Товарищи несчастного, заверещав, бросились в стороны. Сам бедняга, еще не понимая, что происходит, попытался скинуть червя. Попытка не увенчалась успехом. Там, где тварь касалась рыбака, кожа темнела и шевелилась. Джибджи понял, что это растут ножки. Чернокожая жертва даже не успела осознать, какая жуткая участь ей уготована, а на песке уже извивались десятки червей, подобных своему прародителю. Рыбак растеряно смотрел на оголившиеся кости рук. Похоже, боли он не чувствовал. Джибджи подумал, что умереть сейчас было бы для рыбака лучшим выходом, нежели наблюдать себя пожираемого заживо. Еще Джибджи почувствовал странный холод внутри. Морской червь вызывал у него страх. Этого чувства Джибджи не испытывал с момента рождения. Тогда он боялся того, что неожиданное счастье насыщения закончится быстро и неумолимо, вместе с жизнью. Нынешний страх имел другую природу. Джибджи увидел новую Семью.
В этом не осталось никаких сомнений, когда вода забурлила и на берег поползли сотни угольно-черных червей. Пока Джибджиоцепенело наблюдал за ними, от рыбаков уже не осталось и костей. А вторжение из океанских глубин продолжалось. Покрыв весь пляж ровным шевелящимся слоем, черви двинулись в сторону деревушки.
Вот какой подарок получил на день рождения Джибджи. Он увидел себя. Свою Семью. Но намного более жестокую и простую. Червь будет размножаться, поглощая всю органику, пока вокруг не останется ничего, кроме мерзкой черной биомассы. Джибджи представил, какое лицо будет у кузена Монси, и улыбнулся. Это была последняя улыбка в праздничный день для именинника.
Джибджи стал огромен. Он не помнил себя таким с древних времен. Закрыв собою небо, Джибджи сделал шаг. Тело слушалось его очень плохо. Оставаться в таком обличье долго Джибджи не смог. И тогда он рухнул на черный ковер червей. Именинник знал толк в страданиях и почувствовал, что ни одному из червей не удалось от него скрыться.
— Ну, такого деликатеса не пробовала даже молодежь, — прошептал бы Джибджи, если бы у его обличия сохранились губы. <...>
Ангел затягивается сигаретой, прикрывая глаза. Пепел, подхваченный ветром, бьет в белоснежное крыло. По серой непромокаемой ткани макинтоша катится капля, проглотившая миниатюрную радугу.
— Дождь начинается, — мужчина в рубашке с закатанными рукавами поеживается, глядя на крылатого собеседника.
Ангел чуть заметно пожимает плечами и делает еще одну затяжку. Сплевывает вниз и глядит, словно может увидеть, как далеко внизу за стеной из тумана по глади лужи разбегаются круги.
— Мне и тут неплохо.
— Может, зайдешь в кабинет? — особой уверенности в голосе мужчины не слышится.
— Не, — ехидно кривит рот ангел. — Мне это не особо интересно. И работы еще навалом.
Мужчина понимающе кивает. Дождь уже начинает барабанить по небольшому навесу над входом. Сделав шаг назад, человек в рубашке спиной толкает дверь в помещение, не отрывая взгляда от ангела.
— Навалом — это сколько?
— Бесконечное количество раз до конца времен, — существо в макинтоше щелчком отправляет тлеющий окурок в полет по замысловатой дуге. — А потом и того больше.
Дверь закрывается. Мужчина уже в комнате, смотрит на свое кресло. Красная кожа, вращающееся сиденье. Рядом, на столе, — старый серебристый пульт дистанционного управления. Вздохнув, мужчина берет в руки устройство и садится. Огромный плазменный экран то ли не включен, то ли показывает угольное чрево космоса.
Щелк…
Иезекииль идет по пустыни. Растрескавшиеся губы беззвучно шепчут что-то. Спутанная борода пророка вздрагивает при каждом шаге. За всем этим с интересом наблюдает ящерка, прячущаяся за небольшим камнем.
Иезекииль вытирает пот со лба и смотрит по сторонам. Вдалеке виднеется скала, и он спешит к ней. Участка тени вполне хватает, чтобы присесть и отдохнуть от палящего солнца. Пророк радостно потирает руки и садится, скрестив ноги. Время идет, но ничего не происходит. Иезекииль уже несколько раз менял позу. Его ноги очень быстро затекают, а тень от скалы постоянно движется. Пророк со скучающим видом чертит пальцем на песке. Стирает и снова что-то рисует. Переворачивается на другой бок и водит пальцем по освещенному солнцем участку у самой скалы. Он рисует различные геометрические фигуры. И глаза. Много глаз. Круги, квадраты, треугольники, даже непонятные звезды с множеством лучей — все зрячие. <...>
Адам и Ева удивленно глядят друг на друга. Адам проводит рукой по рыжим локонам девушки. Та с не меньшим любопытством скользит пальцами по телу мужа. Идут месяцы, годы, тысячелетия. Вокруг ни одного дерева, никаких змей под ногами, никакого солнца над головой.
Адаму и Еве незачем смотреть по сторонам. Возможно, они отвлекались на какие-то мелкие дела, куда-то шли, что-то искали. Это мелочи. Все, что им необходимо знать о жизни, они поняли еще в тот самый момент. Добро, зло, одиночество, альфа, омега и, может быть, двойной эспрессо.
— Кто сказал тебе, что ты нагой, — вдруг произносит Ева.
— Что? — не понимает Адам. — Это утверждение или вопрос?
— Это кто-то громко сказал, — потирает висок Ева. — Давно. До меня только сейчас дошло.
Адам осматривает себя с ног до головы, пожимает плечами и берет Еву за руку.
— Пошли оденемся. В чем проблема?
И через некоторое время они уже заходят в бар при полном параде. На Еве красное платье, Адам поправляет шляпу, осматривая заведение.<...>
До края земли – ПУСТОТА. Свинцовое небо опускается ВСЕ НИЖЕ и ниже. Боги давно покинули чертоги фантазии. Остался лишь СИЗИФ и его пытка. Имя которой ОДИНОЧЕСТВО.
Принято считать, что ОРФЕЙ давно в царстве теней, а ЛИРА ЕГО СЛОМАНА. Что ж, тогда остановимся на термине, который употреблял ЗНАМЕНИТЫЙ вивисектор сирен Зигмунд ФРЕЙД, — сверх-я.
Многие носители РАЗУМА боятся одной вещи — ИСЧЕЗНУТЬ, не поняв причины своего исчезновения. Из-за этого ЧЕЛОВЕЧЕСТВО переполнено вопросами.
Дмитрий Маркевич
Зеленая трава под ногами. Сизиф не может вспомнить, когда он в последний раз видел вместо нее серую почву Тартара. Белая сфера, покрытая черными пятнами, — орудие пытки. Еженощно, ежедневно, каждую секунду, без скидок и специальных предложений. Игрок тяжело дышит и продолжает свое движение по флангу.
Кто там слева? Брут или Нерон? Проклятый рыжий Локи или плаксивый Иуда? Сизиф не видит, но ему все равно. Он познакомился с ними давно, но все эти безумцы — жалкие тени. Что Брут? Только и знает, что ныть о кинжалах и верности. Бедный, бедный Брут. Сколько крови вытекло из его глаз, когда он рыдал. Еще не забыты вечера римской горести. Но сейчас внимание сконцентрировано на мяче.
Белая сфера. Зеленая трава. Сизиф не поднимает взор, ставки слишком высоки. Атака еще ни разу не завершалась голом. Результат — вот что владеет разумом коринфянина. Его движение по флангу — его звездный час.
Он помнит, как менялось сознание небожителей. Или это всего лишь мысли обывателей? Бегущему плевать, что за мир стал его тюрьмой. Он привык к изменениям. В годы черной смерти горемычный царь тысячу раз сгорал в чумной лихорадке. В эпоху Ренессанса растекался маслом по холсту, изливая свои бесконечные страдания на полотно. А теперь Сизиф несется по правому флангу в надежде достигнуть штрафной площади соперника.
— Боги, вы изменили мой мир?! Глупые небожители. Во что вы превратились на своем Олимпе? Такова ваша пытка? Я пропашу этот зеленый прямоугольник от края до края, я забью гол и освобожу свою душу. <...>
Лишь Боги знают, сколько времени прошло с того момента, как отец пообещал Тесею снарядить корабль. Тогда юный герой еще горел желанием творить подвиги, был полон огня и задора. Все эти проклятые предсказания. Почему Эгей так суеверен? Тесей тянется к рогу, но тот лежит слишком далеко.
Белая простыня покрыта красными каплями. Не единожды Тесей наблюдал такую картину. Разница лишь в том, что раньше алый узор рождался из разорванной артерии разбойника или черного сердца очередного коварного царя. Но долгое пребывание во дворце все изменило. День за днем под гнетом клятвы, данной отцу, Тесей погружался в темные пучины своего разума. Он слишком привык к запаху крови.
Красные пятна на простыне. Следующее воспоминание гораздо более свежее. Точно! Так выглядела постель героя на второй или третий год заточения во дворце. Когда для развлечения ему стали приводить девственниц. Каждая афинянка мечтала понести от героя. А Тесей жаждал крови. Хотя бы такой. Сначала даже запоминал лица девушек, их имена. Но время текло и уносило на своих волнах любую привязанность, любую тягу к близости. После седьмой, кажется, он перестал запоминать.
Куда он собирался плыть и зачем? Очередная попытка дотянуться до рога увенчалась успехом. Тесей припал ртом к сосуду, не обращая внимания на струйки, потекшие по его лицу и груди. Все же он изменился. Еще год, нет, даже несколько месяцев назад Тесей встал бы с кровати и отправился в церемониальный зал. Ведь когда-то прогулки доставляли ему удовольствие. В поисках собеседника, соперника, любого живого человека. Но то ли отец приказал не будоражить ум героя, то ли все придворные сами в страхе попрятались по углам… Через какое-то время по хитрым сплетениям коридоров дворца разносилось лишь эхо шагов мрачного героя. Кажется, даже солнце отвернулось от Тесея и все реже озаряло его покои… <...>
Джибджи почувствовал неладное. Почему он проснулся именно сегодня? Он всегда пробуждался в преддверии чего-то питательного. Для Джибджи и Семьи не было разницы, кто именно приготовит пищу. Главное — оказаться в нужном месте в нужное время. И теперь все системы оповещения в организме Джибджи просто вопили о приближении пиршества.
Черная клякса приобрела форму. Червь длиной около двадцати сантиметров, с двумя рядами ножек-щупалец. Стремительный, он за несколько секунд достиг стоп одного из рыбаков и пополз вверх по телу. Товарищи несчастного, заверещав, бросились в стороны. Сам бедняга, еще не понимая, что происходит, попытался скинуть червя. Попытка не увенчалась успехом. Там, где тварь касалась рыбака, кожа темнела и шевелилась. Джибджи понял, что это растут ножки. Чернокожая жертва даже не успела осознать, какая жуткая участь ей уготована, а на песке уже извивались десятки червей, подобных своему прародителю. Рыбак растеряно смотрел на оголившиеся кости рук. Похоже, боли он не чувствовал. Джибджи подумал, что умереть сейчас было бы для рыбака лучшим выходом, нежели наблюдать себя пожираемого заживо. Еще Джибджи почувствовал странный холод внутри. Морской червь вызывал у него страх. Этого чувства Джибджи не испытывал с момента рождения. Тогда он боялся того, что неожиданное счастье насыщения закончится быстро и неумолимо, вместе с жизнью. Нынешний страх имел другую природу. Джибджи увидел новую Семью.
В этом не осталось никаких сомнений, когда вода забурлила и на берег поползли сотни угольно-черных червей. Пока Джибджиоцепенело наблюдал за ними, от рыбаков уже не осталось и костей. А вторжение из океанских глубин продолжалось. Покрыв весь пляж ровным шевелящимся слоем, черви двинулись в сторону деревушки.
Вот какой подарок получил на день рождения Джибджи. Он увидел себя. Свою Семью. Но намного более жестокую и простую. Червь будет размножаться, поглощая всю органику, пока вокруг не останется ничего, кроме мерзкой черной биомассы. Джибджи представил, какое лицо будет у кузена Монси, и улыбнулся. Это была последняя улыбка в праздничный день для именинника.
Джибджи стал огромен. Он не помнил себя таким с древних времен. Закрыв собою небо, Джибджи сделал шаг. Тело слушалось его очень плохо. Оставаться в таком обличье долго Джибджи не смог. И тогда он рухнул на черный ковер червей. Именинник знал толк в страданиях и почувствовал, что ни одному из червей не удалось от него скрыться.
— Ну, такого деликатеса не пробовала даже молодежь, — прошептал бы Джибджи, если бы у его обличия сохранились губы. <...>
Ангел затягивается сигаретой, прикрывая глаза. Пепел, подхваченный ветром, бьет в белоснежное крыло. По серой непромокаемой ткани макинтоша катится капля, проглотившая миниатюрную радугу.
— Дождь начинается, — мужчина в рубашке с закатанными рукавами поеживается, глядя на крылатого собеседника.
Ангел чуть заметно пожимает плечами и делает еще одну затяжку. Сплевывает вниз и глядит, словно может увидеть, как далеко внизу за стеной из тумана по глади лужи разбегаются круги.
— Мне и тут неплохо.
— Может, зайдешь в кабинет? — особой уверенности в голосе мужчины не слышится.
— Не, — ехидно кривит рот ангел. — Мне это не особо интересно. И работы еще навалом.
Мужчина понимающе кивает. Дождь уже начинает барабанить по небольшому навесу над входом. Сделав шаг назад, человек в рубашке спиной толкает дверь в помещение, не отрывая взгляда от ангела.
— Навалом — это сколько?
— Бесконечное количество раз до конца времен, — существо в макинтоше щелчком отправляет тлеющий окурок в полет по замысловатой дуге. — А потом и того больше.
Дверь закрывается. Мужчина уже в комнате, смотрит на свое кресло. Красная кожа, вращающееся сиденье. Рядом, на столе, — старый серебристый пульт дистанционного управления. Вздохнув, мужчина берет в руки устройство и садится. Огромный плазменный экран то ли не включен, то ли показывает угольное чрево космоса.
Щелк…
Иезекииль идет по пустыни. Растрескавшиеся губы беззвучно шепчут что-то. Спутанная борода пророка вздрагивает при каждом шаге. За всем этим с интересом наблюдает ящерка, прячущаяся за небольшим камнем.
Иезекииль вытирает пот со лба и смотрит по сторонам. Вдалеке виднеется скала, и он спешит к ней. Участка тени вполне хватает, чтобы присесть и отдохнуть от палящего солнца. Пророк радостно потирает руки и садится, скрестив ноги. Время идет, но ничего не происходит. Иезекииль уже несколько раз менял позу. Его ноги очень быстро затекают, а тень от скалы постоянно движется. Пророк со скучающим видом чертит пальцем на песке. Стирает и снова что-то рисует. Переворачивается на другой бок и водит пальцем по освещенному солнцем участку у самой скалы. Он рисует различные геометрические фигуры. И глаза. Много глаз. Круги, квадраты, треугольники, даже непонятные звезды с множеством лучей — все зрячие. <...>
Адам и Ева удивленно глядят друг на друга. Адам проводит рукой по рыжим локонам девушки. Та с не меньшим любопытством скользит пальцами по телу мужа. Идут месяцы, годы, тысячелетия. Вокруг ни одного дерева, никаких змей под ногами, никакого солнца над головой.
Адаму и Еве незачем смотреть по сторонам. Возможно, они отвлекались на какие-то мелкие дела, куда-то шли, что-то искали. Это мелочи. Все, что им необходимо знать о жизни, они поняли еще в тот самый момент. Добро, зло, одиночество, альфа, омега и, может быть, двойной эспрессо.
— Кто сказал тебе, что ты нагой, — вдруг произносит Ева.
— Что? — не понимает Адам. — Это утверждение или вопрос?
— Это кто-то громко сказал, — потирает висок Ева. — Давно. До меня только сейчас дошло.
Адам осматривает себя с ног до головы, пожимает плечами и берет Еву за руку.
— Пошли оденемся. В чем проблема?
И через некоторое время они уже заходят в бар при полном параде. На Еве красное платье, Адам поправляет шляпу, осматривая заведение.<...>
До края земли – ПУСТОТА. Свинцовое небо опускается ВСЕ НИЖЕ и ниже. Боги давно покинули чертоги фантазии. Остался лишь СИЗИФ и его пытка. Имя которой ОДИНОЧЕСТВО.
Принято считать, что ОРФЕЙ давно в царстве теней, а ЛИРА ЕГО СЛОМАНА. Что ж, тогда остановимся на термине, который употреблял ЗНАМЕНИТЫЙ вивисектор сирен Зигмунд ФРЕЙД, — сверх-я.
Многие носители РАЗУМА боятся одной вещи — ИСЧЕЗНУТЬ, не поняв причины своего исчезновения. Из-за этого ЧЕЛОВЕЧЕСТВО переполнено вопросами.
