Запасной выход
Запасной выдох
Динара Садретдинова
1
Пальцы коснулись клавиш. Раздались первые аккорды ноктюрна и дымом пронеслись по темному залу ресторана. Левая рука пианиста вздымалась волами, а правая трепетала трелью.
Комната окунулась в музыку, не пытаясь ей сопротивляться. Сантиметр за сантиметром журчащее вещество обволакивало дерево стульев, бархат штор, замкнутость стен. Даже шепот разговоров звучал в до-диезе.
Минорными лоскутами затягивался каждый звук, взгляд, вопрос. Линии рук мелькали пассажами, а изгибы пальцев мешали бело-черную смесь.
Вздрогнув последними аккордами, руки медленно опустились на шерстяные колени.
Пьеса закончилась.
Играющий окинул взглядом зал, окутанный табачной дымкой и грустью разговоров, будто прося помощи.
Раздались неуверенные хлопки. Обернувшись, он увидел женщину с бокалом в руке и улыбающимся шепотом в глазах.
Метрономным шагом он подошел к ее столику.
— Вы прекрасно играете Шопена.
Улыбнувшись, она предложила ему сесть.
— Думаю, как и многие играющие здесь.
Все еще трепещущими пальцами он позвал официанта.
— Вы играете душой. С первых нот я распознаю, когда играете вы.
— Я вас раньше здесь не видел.
— Я живу сверху. Каждый день приходится слушать концерты. Хочу я этого или нет.
Чокнувшись, он окунул улыбку в пузырьки бокала.
— А вы такой, каким я вас и представляла. Только вот в глазах было чуть меньше грусти.
— Что ж, реальность всегда была скуднее и печальнее воображения.
— Кажется, я знаю, что вас может спасти. Не желаете ли вступить в тайное сообщество?
Приблизившись к нему, она обвила его загадочностью.
— Сообщество?
— Запасной выдох. Дневники, мысли, романы. Все это порой требует отдушины. И мы подставляем друг другу души.
— Почему бы и нет. Разговор с Фредериком на сегодня завершен.
2
Дж. Дж. Вихрем занесся в комнату, срывая очередную ругань с дрожащих губ Француза, и выпученными глазами еле-еле сдерживал булькающий смех.
— Нет, ну вы только представьте! Иду я вдоль берега, и этот обезблумевший наяривает прямо на пляже! А рядом какие-тогерти играют в мяч! Нет, ну прямо на пляже! Весь в песке же. Говорят, он носит с собой мыло. Ну, немудрено…
Он весь затрясся и схватился за живот, когда вдруг насчитал один лишний бокал, покоившийся в красивых, длинных, незнакомых пальцах.
— Пианист?
— Поклонник Шопена, — представился молодой человек.
— И шампанского! — крикнул Француз, опрокидываясь залпом.
— Добро пожаловать, Шампен. Сыграйте-ка и мне чего-нибудь.
3
Если бы К. выжил и, проснувшись в темной подворотне, решил сходить к врачу, чтобы подлечить смертельные раны, то его бы настигла новая волна бумажной волокиты, непонимания и полного безразличия.
Для начала нужно в регистратуру за талоном. Пройдемте, пожалуйста. Перед К. четыре окошка. Людей разбросало между вторым и четвертым. Пока К., истекая кровью у четвертого окна, изучал расписание и кабинеты врачей, висящих над ними, он понял, что стоит не в той очереди.
Кабинеты на таблицах сверху были напечатаны вразброс, по совершенно непонятному алгоритму. Должно быть, подумал К., на каждое окно по таблице.
В это время по соседству что-то громко выкрикивалось. Старый, похожий на прошлогоднюю картофелину мужчина пытался что-то втолковать одной из четырех рыб в аквариуме. Она же в свою очередь безуспешно кричала в маленькое отверстие, что ему надо подойти к четвертому окну.
Наконец, пробулькав погромче, она добилась своего. К. поспешил к освободившемуся окну. Два больших глаза выпучились на него и в ту же секунду ушли по своим делам.
К. узнал в этих вытаращенных пожелтевших блюдцах свою сокурсницу.
Не обращая внимания на дожидавшегося ее К., она, размахивая неуклюжими плавниками, стала бегать от одной рыбе к другой.
Тем временем началось второе действие у четвертого окна. Картофель, отважно потрясываясь, просил какие-то подписи, а рыба с помутневшими от нетерпения глазами, все громче и громче повторяла, что это невозможно.
В ответ слышалось только: «Громче говорите. Ничего не слышу».
Интересно, подумал К., она меня узнала? Может, ей стало неудобно, что я ее здесь увидел.
К. вгляделся в стеклянное отражение. Лицо забрызгано грязью, одежда — тоже, окровавленная рука ухватилась за рану.
Хотя, возможно, ей стало неудобно за меня.
К. обернулся к финальной сцене. Докричавшись друг до друга, оба переводили дух. Прозрачная ласта потянулась за печатью и шлепнула изо всех сил по столу. Старичок, все еще приходя в себя, вздохнул: «Мне же только подписи. Слуховой аппарат получить».
Наконец К. удостоили внимания сухим вопросом: «Что?»
— Мне бы талон к врачу.
— Четвертое окно.
Как? Логика подвела.
Дождавшись своей очереди, он спросил талон.
— Вы по записи? — обдала холодом рыба.
— Нет.
— Думаете, вас примут?
Ему вдруг захотелось расхохотаться.
Сдержав себя, он проговорил: «Ну я надеюсь».
У кабинета его встретили шесть пар глаз, обрадованных еще одному выслушивателю проблем.
И почему людям так нравится жаловаться незнакомцам?
К. отсел к окну, подальше от всех, на странно выгнутую лавку, и, рассматривая руки, прислушивался к разговору.
Прошел час.
Продавщица с неудавшейся личной жизнью вышла, довольно держа в руке стопку направлений и рецептов, и К. вбежал в кабинет.
— Присаживайтесь.
К. присел на стул с какой-то неуверенностью и сложил руки на коленях.
— Вытяните руку.
Он окунул руку в манжет и стал смотреть, как он с пыхтением сживает заложника, причиняя неприятную мелкую боль.
— 110 на 70.
— Пш-ш-ш, — выдохнул зверь и уснул до следующего в очереди.
Медсестра потянулась за карточкой К. и с видом недовольной учительницы, листающей дневник неуспевающего ученика, стала просматривать страницу за страницей.
— Хм. У вас нет флюорографии.
— Да, я не успел пройти.
— Без нее вас врач не примет. Поднимитесь в 504-й и пройдите. Потом придете сюда.
Черт побери.
4
Мы уже допивали свои кофе-вина, как вдруг Польтр поднял палец и, смотря в далекую невидимую точку, попытался заговорить.
— Дело дрянь, товарищи. Дело просто дрянь. Желание все же настигло меня. Это случилось в красном 51-м на пути к вам.
До сих пор после Бувиля я сохранял равновесие и спокойствие своего существования, которые я застал когда-то в одном кафе. В углу еще щелкали шахматы.
И вот я еду, и все вокруг набухло телами, и машина ревет от истомы. Уже все набито, но лезут еще и еще, и дышать уже нечем, стекла запотели. Какой-то в яично-желтой рубашке провел по окну, и стонущие капли покатились вниз, смывая влажные вздохи…
Дж. Дж. нахмурился и выплюнул смешок.
— Не знаю, как вам все это нравится. А меня настигла тошнота от всего этого.
5
Проснулась от лая собаки. Пулеметом: ав-ав, ав-ав; ракетой: ау-у—у-ав.
Решила вспомнить сон — неподдающиеся логике проделки мозга, снившийся мне до пробуждения. Сидели мы в этой комнате. На ней платье в ярко-красную клетку.
«Не бойся, Гумберг очень хороший!»
«Я не хочу! Не хочу за него!»
«Он хороший, правда. Знаешь, какой он добрый! Целыми днями возится с соседскими девчонками, на побережье их водит. Он хороший. Я бы его пожамкала. Такого жесткого…»
И черная дыра, окруженная клешнями, задвигала моими скулами.
Боже, что это еще такое? Перевернулась на другой бок, отогнав одеялом виденье. До чего же неудобно, кода по бокам еще четыре лапки свешиваются. Пошевелила — ножки задергались, забарахтались. Восемь черных точек прищурились и закрылись. В сгустившейся темноте напрягся слух.
Вот кто-то пошевелился в углу. Шрк-шрк, шрк-шрк. Страшно-то как, надеюсь, не паук. Мои восемь лапок нервно сжались.
Чавк-чавк — зачавкало что-то. Мои восемь ушей напряглись.
Снова перевернулась, накрывшись с головой, и разбудила симфонию в животе. Симфония Животинского. Бр-р, буп-буп, у-у-у. Скорее бы утренний завтрак. Завтрашний утрак.
Снова залаяла собака, подражая волку: Ав-у-у-у. Нет, не так. Надо: ау-у-у-у.
В два голоса: а-у-у-у.
Надо меньше общаться с Французом. Чего доброго мы теперь вместе будем воображать себя насекомыми.
6
Стоял прекрасный набоковский день. Все как положено: солнце цвета Ю рассекало своими лучами пушистые облака сквозь небо цвета В, и повсюду летали бабочки, бабочки, бабочки.
Поэтому мы решили перенести нашу встречу в парк, чтобы проветрить залежавшиеся легкие и запыхавшиеся мысли.
Я пришла раньше всех и в ожидании растянулась на солнышке.
Вскоре подошел Дж. Дж., размахивая тросточкой, и устроился рядом, переведя все свое внимание на письмо от своей подружки, и время от времени похабно посмеивался.
Наконец приковыляли и Француз с Польтром, встреченные экзальтацией Дж. Дж. по очередной пошлой двусмысленности в письме, который тотчас поспешил со всеми этим поделиться.
— Ох, как же ты с этим достал.
— Это жизнь! Самая натуральная! А если не нравится, то можешь идти в ближайший трактир и слушать двухчасовую тираду о том, как какой-то старик ловил рыбу.
Он постучал сигареткой по конверту.
— Ну что, Ло (мы теперь так тебя должны называть?), куда пропал наш укротитель струн и клавиш? Уж не засмущался ли он нас. Втюрил и отноктюрил? Или фа-диез онемел?
Польтр скосил на него глаза.
— Заткнись.
7
И вдруг меня осенило: до чего глупо устроены человеческие отношения.
Проходя мимо человека, который полгода назад (может больше) был для тебя таким важным, с которым хотелось делиться самым сокровенным, который был номером один в списке желаемых людей, ты его не замечаешь.
И это не такое «не замечаешь», которое при следующей встрече сотрется извинениями и оправданиями, не невинное «прости, я не заметил».
А холодное, расчетливое, презрительное. Когда издалека приметил знакомый блеск, звук, свет, писк, дрызг. И заметив, проходишь мимо, показывая каждой черточкой, что не снизойти тебе до кивка головой и одновременно что ты безумно озабочен какой-то точкой вдали, что такие незначительные моменты, как некогда близкий человек, тебе совершенно безразличны.
Как же это глупо.
Или вот еще.
Появится внезапно человек, с которым так и тянет провести все свободное время, рассказать все свои секреты. Но беда в том, что вы незнакомы.
И куда только девается эта детская непосредственность: «давай дружить», «давай поиграем», «а как тебя зовут»?
А еще хуже, кода ты влюблен.
Слепой, лишенной всякого смысла, безнадежной, стихийной, причитающей и умилительной влюбленностью.
Глаза изо дня в день ищут в толпе до боли знакомую улыбку, блеск глаз, силуэт, патоку голоса и — аллилуйя — увлекающий в пропасть взгляд.
И душа томится, требует действий, удовлетворения, прикосновения, внимания.
Почему такое чувство должно погибать под гнетом общественного мнения и устоявшихся традиций? Разве не самое естественное на свете — кричать, когда так хочется, и любить, когда так любится?
Но мы вынуждены ждать — чего? — жалости судьбы, богов, случая.
Как это несправедливо. Страдать от отсутствия возможности признаться человеку и не быть высмеянным, слабым, лишенным гордости.
8
На утро мы пошли прогуляться к порту. Вдохнуть свободу приплывших соленых кораблей.
За нами увязался Француз, одетый в не по погоде доверху застегнутый черный шерстяной блейзер, и торчащий белый воротник придавал ему что-то католическое.
Солнце желтком расплылось по сковороде неба.
Со всех сторон доносилось карканье людей, разговоры чаек, всплески пойманной рыбы, медные приветствия великанов.
Мы остановились рядом с похрапывающей глыбой, готовящейся к отплытию. Размеры этой громадины завораживали и одновременно пугали. Собственное величие забилось в угол, все проблемы сами собой разрешились, и мы ощущали себя пыльными крошками, которые растворятся, стоит только чудовищу проснуться и зевнуть.
Дойдя до мраморных постаментов, служащих для кого обогретым солнечным сиденьем, а для кого холодным ночлегом, мы обнаружили, что Француз куда-то испарился.
Тем лучше, подумалось вдруг, под секундно возникший паучий образ недавнего сна.
Под тенью деревьев, обнаруживая себя редкими выкриками, расположился велосипедный парк.
Владелец дюжины потрепанных велосипедиков и охрипшего голоса кинулся к проходящей мимо парочке, предлагая совершить романтичную прогулку, и, ехидно подмигивая, добавлял, что может предложить собачонку для «полного английского комплекта».
Девушка нервно отстранилась и улыбнулась, извиняясь за незаполненные пробелы детства.
— Ни разу? Неужели? — вопросительно залепетали голоса.
Схвативши в охапку отнекивающее дерганье, мужчины посадили ее на голубую двухколесную потертость.
— Не бойся, — раздалось из-за плеча, — я держу.
Привыкнув к крутящейся неизвестности, ступни ускорили темп.
— Отпускай!
— Что?
— Отпускай! Я смогу!
Освободившись из крепких рук, велосипед покатился к долгожданной свободе, увиливая от неуверенных попыток быть укрощенным. То ли от счастья вырваться из цепей, то ли просто решив немного передохнуть, он внезапно завернул направо и упал. Испуганно обернувшись, девушка посмотрела на приближающуюся подмогу.
— В порядке. — Счастливо улыбаясь, ответила она.
Поддерживающие объятия донесли ее до ближайшего дерева, где спина с облегчением встретила твердость опоры.
Пальцы бережно ощупывали фарфор колена. В порыве неожиданной боли она схватила его за запястья. Парень осторожно убрал руки, смахивая ладонью колючесть появлявшегося синяка. Заметив шершавую царапину чуть ниже локтя, он потянулся за ее рукой. Наигрывая нежный менуэт на бархатной коже, он поцеловал обжигающую ссадину.
Солнце уже готовилось ко сну, предупреждая всех заревом о своем скором уходе. Объевшиеся чайки затихли.
Уже похолодало и почти стемнело, а мы так и сидели, скрывая под листвой бесконечную череду поцелуев.
9
Я открыла глаза. Все одеяло было усыпано разбросанными бумажками, один перечеркнутый лист отчаянно вцепился в край простыни.
Опять, подумалось мне, я пытаюсь написать о нем, а он преследует меня во снах.
Затекшей рукой я дотянулась до блокнота в круглых кофейных кружевах, стиснутого семисот страничным днем и тошнотворным превращением. Последние страницы были напрочь исписаны.
Этот пианист не дает мне покоя. Но как же его назвать? Фредерик? Нет, это слишком пошло. Но тогда как…
Вдруг в мои размышления влетел телефонный гром. Из трубки обдало хмельным духом.
— Ну что, ты скоро? — спросил Дж. Дж. — Мы уже порядком надрались. У Француза даже заплятыкязыкается.
— Уже бегу! — рассмеялась я.
И опрометью кинулась из комнаты, оставив мечты дотлевать на пуху еще теплой подушки.
Динара Садретдинова
1
Пальцы коснулись клавиш. Раздались первые аккорды ноктюрна и дымом пронеслись по темному залу ресторана. Левая рука пианиста вздымалась волами, а правая трепетала трелью.
Комната окунулась в музыку, не пытаясь ей сопротивляться. Сантиметр за сантиметром журчащее вещество обволакивало дерево стульев, бархат штор, замкнутость стен. Даже шепот разговоров звучал в до-диезе.
Минорными лоскутами затягивался каждый звук, взгляд, вопрос. Линии рук мелькали пассажами, а изгибы пальцев мешали бело-черную смесь.
Вздрогнув последними аккордами, руки медленно опустились на шерстяные колени.
Пьеса закончилась.
Играющий окинул взглядом зал, окутанный табачной дымкой и грустью разговоров, будто прося помощи.
Раздались неуверенные хлопки. Обернувшись, он увидел женщину с бокалом в руке и улыбающимся шепотом в глазах.
Метрономным шагом он подошел к ее столику.
— Вы прекрасно играете Шопена.
Улыбнувшись, она предложила ему сесть.
— Думаю, как и многие играющие здесь.
Все еще трепещущими пальцами он позвал официанта.
— Вы играете душой. С первых нот я распознаю, когда играете вы.
— Я вас раньше здесь не видел.
— Я живу сверху. Каждый день приходится слушать концерты. Хочу я этого или нет.
Чокнувшись, он окунул улыбку в пузырьки бокала.
— А вы такой, каким я вас и представляла. Только вот в глазах было чуть меньше грусти.
— Что ж, реальность всегда была скуднее и печальнее воображения.
— Кажется, я знаю, что вас может спасти. Не желаете ли вступить в тайное сообщество?
Приблизившись к нему, она обвила его загадочностью.
— Сообщество?
— Запасной выдох. Дневники, мысли, романы. Все это порой требует отдушины. И мы подставляем друг другу души.
— Почему бы и нет. Разговор с Фредериком на сегодня завершен.
2
Дж. Дж. Вихрем занесся в комнату, срывая очередную ругань с дрожащих губ Француза, и выпученными глазами еле-еле сдерживал булькающий смех.
— Нет, ну вы только представьте! Иду я вдоль берега, и этот обезблумевший наяривает прямо на пляже! А рядом какие-тогерти играют в мяч! Нет, ну прямо на пляже! Весь в песке же. Говорят, он носит с собой мыло. Ну, немудрено…
Он весь затрясся и схватился за живот, когда вдруг насчитал один лишний бокал, покоившийся в красивых, длинных, незнакомых пальцах.
— Пианист?
— Поклонник Шопена, — представился молодой человек.
— И шампанского! — крикнул Француз, опрокидываясь залпом.
— Добро пожаловать, Шампен. Сыграйте-ка и мне чего-нибудь.
3
Если бы К. выжил и, проснувшись в темной подворотне, решил сходить к врачу, чтобы подлечить смертельные раны, то его бы настигла новая волна бумажной волокиты, непонимания и полного безразличия.
Для начала нужно в регистратуру за талоном. Пройдемте, пожалуйста. Перед К. четыре окошка. Людей разбросало между вторым и четвертым. Пока К., истекая кровью у четвертого окна, изучал расписание и кабинеты врачей, висящих над ними, он понял, что стоит не в той очереди.
Кабинеты на таблицах сверху были напечатаны вразброс, по совершенно непонятному алгоритму. Должно быть, подумал К., на каждое окно по таблице.
В это время по соседству что-то громко выкрикивалось. Старый, похожий на прошлогоднюю картофелину мужчина пытался что-то втолковать одной из четырех рыб в аквариуме. Она же в свою очередь безуспешно кричала в маленькое отверстие, что ему надо подойти к четвертому окну.
Наконец, пробулькав погромче, она добилась своего. К. поспешил к освободившемуся окну. Два больших глаза выпучились на него и в ту же секунду ушли по своим делам.
К. узнал в этих вытаращенных пожелтевших блюдцах свою сокурсницу.
Не обращая внимания на дожидавшегося ее К., она, размахивая неуклюжими плавниками, стала бегать от одной рыбе к другой.
Тем временем началось второе действие у четвертого окна. Картофель, отважно потрясываясь, просил какие-то подписи, а рыба с помутневшими от нетерпения глазами, все громче и громче повторяла, что это невозможно.
В ответ слышалось только: «Громче говорите. Ничего не слышу».
Интересно, подумал К., она меня узнала? Может, ей стало неудобно, что я ее здесь увидел.
К. вгляделся в стеклянное отражение. Лицо забрызгано грязью, одежда — тоже, окровавленная рука ухватилась за рану.
Хотя, возможно, ей стало неудобно за меня.
К. обернулся к финальной сцене. Докричавшись друг до друга, оба переводили дух. Прозрачная ласта потянулась за печатью и шлепнула изо всех сил по столу. Старичок, все еще приходя в себя, вздохнул: «Мне же только подписи. Слуховой аппарат получить».
Наконец К. удостоили внимания сухим вопросом: «Что?»
— Мне бы талон к врачу.
— Четвертое окно.
Как? Логика подвела.
Дождавшись своей очереди, он спросил талон.
— Вы по записи? — обдала холодом рыба.
— Нет.
— Думаете, вас примут?
Ему вдруг захотелось расхохотаться.
Сдержав себя, он проговорил: «Ну я надеюсь».
У кабинета его встретили шесть пар глаз, обрадованных еще одному выслушивателю проблем.
И почему людям так нравится жаловаться незнакомцам?
К. отсел к окну, подальше от всех, на странно выгнутую лавку, и, рассматривая руки, прислушивался к разговору.
Прошел час.
Продавщица с неудавшейся личной жизнью вышла, довольно держа в руке стопку направлений и рецептов, и К. вбежал в кабинет.
— Присаживайтесь.
К. присел на стул с какой-то неуверенностью и сложил руки на коленях.
— Вытяните руку.
Он окунул руку в манжет и стал смотреть, как он с пыхтением сживает заложника, причиняя неприятную мелкую боль.
— 110 на 70.
— Пш-ш-ш, — выдохнул зверь и уснул до следующего в очереди.
Медсестра потянулась за карточкой К. и с видом недовольной учительницы, листающей дневник неуспевающего ученика, стала просматривать страницу за страницей.
— Хм. У вас нет флюорографии.
— Да, я не успел пройти.
— Без нее вас врач не примет. Поднимитесь в 504-й и пройдите. Потом придете сюда.
Черт побери.
4
Мы уже допивали свои кофе-вина, как вдруг Польтр поднял палец и, смотря в далекую невидимую точку, попытался заговорить.
— Дело дрянь, товарищи. Дело просто дрянь. Желание все же настигло меня. Это случилось в красном 51-м на пути к вам.
До сих пор после Бувиля я сохранял равновесие и спокойствие своего существования, которые я застал когда-то в одном кафе. В углу еще щелкали шахматы.
И вот я еду, и все вокруг набухло телами, и машина ревет от истомы. Уже все набито, но лезут еще и еще, и дышать уже нечем, стекла запотели. Какой-то в яично-желтой рубашке провел по окну, и стонущие капли покатились вниз, смывая влажные вздохи…
Дж. Дж. нахмурился и выплюнул смешок.
— Не знаю, как вам все это нравится. А меня настигла тошнота от всего этого.
5
Проснулась от лая собаки. Пулеметом: ав-ав, ав-ав; ракетой: ау-у—у-ав.
Решила вспомнить сон — неподдающиеся логике проделки мозга, снившийся мне до пробуждения. Сидели мы в этой комнате. На ней платье в ярко-красную клетку.
«Не бойся, Гумберг очень хороший!»
«Я не хочу! Не хочу за него!»
«Он хороший, правда. Знаешь, какой он добрый! Целыми днями возится с соседскими девчонками, на побережье их водит. Он хороший. Я бы его пожамкала. Такого жесткого…»
И черная дыра, окруженная клешнями, задвигала моими скулами.
Боже, что это еще такое? Перевернулась на другой бок, отогнав одеялом виденье. До чего же неудобно, кода по бокам еще четыре лапки свешиваются. Пошевелила — ножки задергались, забарахтались. Восемь черных точек прищурились и закрылись. В сгустившейся темноте напрягся слух.
Вот кто-то пошевелился в углу. Шрк-шрк, шрк-шрк. Страшно-то как, надеюсь, не паук. Мои восемь лапок нервно сжались.
Чавк-чавк — зачавкало что-то. Мои восемь ушей напряглись.
Снова перевернулась, накрывшись с головой, и разбудила симфонию в животе. Симфония Животинского. Бр-р, буп-буп, у-у-у. Скорее бы утренний завтрак. Завтрашний утрак.
Снова залаяла собака, подражая волку: Ав-у-у-у. Нет, не так. Надо: ау-у-у-у.
В два голоса: а-у-у-у.
Надо меньше общаться с Французом. Чего доброго мы теперь вместе будем воображать себя насекомыми.
6
Стоял прекрасный набоковский день. Все как положено: солнце цвета Ю рассекало своими лучами пушистые облака сквозь небо цвета В, и повсюду летали бабочки, бабочки, бабочки.
Поэтому мы решили перенести нашу встречу в парк, чтобы проветрить залежавшиеся легкие и запыхавшиеся мысли.
Я пришла раньше всех и в ожидании растянулась на солнышке.
Вскоре подошел Дж. Дж., размахивая тросточкой, и устроился рядом, переведя все свое внимание на письмо от своей подружки, и время от времени похабно посмеивался.
Наконец приковыляли и Француз с Польтром, встреченные экзальтацией Дж. Дж. по очередной пошлой двусмысленности в письме, который тотчас поспешил со всеми этим поделиться.
— Ох, как же ты с этим достал.
— Это жизнь! Самая натуральная! А если не нравится, то можешь идти в ближайший трактир и слушать двухчасовую тираду о том, как какой-то старик ловил рыбу.
Он постучал сигареткой по конверту.
— Ну что, Ло (мы теперь так тебя должны называть?), куда пропал наш укротитель струн и клавиш? Уж не засмущался ли он нас. Втюрил и отноктюрил? Или фа-диез онемел?
Польтр скосил на него глаза.
— Заткнись.
7
И вдруг меня осенило: до чего глупо устроены человеческие отношения.
Проходя мимо человека, который полгода назад (может больше) был для тебя таким важным, с которым хотелось делиться самым сокровенным, который был номером один в списке желаемых людей, ты его не замечаешь.
И это не такое «не замечаешь», которое при следующей встрече сотрется извинениями и оправданиями, не невинное «прости, я не заметил».
А холодное, расчетливое, презрительное. Когда издалека приметил знакомый блеск, звук, свет, писк, дрызг. И заметив, проходишь мимо, показывая каждой черточкой, что не снизойти тебе до кивка головой и одновременно что ты безумно озабочен какой-то точкой вдали, что такие незначительные моменты, как некогда близкий человек, тебе совершенно безразличны.
Как же это глупо.
Или вот еще.
Появится внезапно человек, с которым так и тянет провести все свободное время, рассказать все свои секреты. Но беда в том, что вы незнакомы.
И куда только девается эта детская непосредственность: «давай дружить», «давай поиграем», «а как тебя зовут»?
А еще хуже, кода ты влюблен.
Слепой, лишенной всякого смысла, безнадежной, стихийной, причитающей и умилительной влюбленностью.
Глаза изо дня в день ищут в толпе до боли знакомую улыбку, блеск глаз, силуэт, патоку голоса и — аллилуйя — увлекающий в пропасть взгляд.
И душа томится, требует действий, удовлетворения, прикосновения, внимания.
Почему такое чувство должно погибать под гнетом общественного мнения и устоявшихся традиций? Разве не самое естественное на свете — кричать, когда так хочется, и любить, когда так любится?
Но мы вынуждены ждать — чего? — жалости судьбы, богов, случая.
Как это несправедливо. Страдать от отсутствия возможности признаться человеку и не быть высмеянным, слабым, лишенным гордости.
8
На утро мы пошли прогуляться к порту. Вдохнуть свободу приплывших соленых кораблей.
За нами увязался Француз, одетый в не по погоде доверху застегнутый черный шерстяной блейзер, и торчащий белый воротник придавал ему что-то католическое.
Солнце желтком расплылось по сковороде неба.
Со всех сторон доносилось карканье людей, разговоры чаек, всплески пойманной рыбы, медные приветствия великанов.
Мы остановились рядом с похрапывающей глыбой, готовящейся к отплытию. Размеры этой громадины завораживали и одновременно пугали. Собственное величие забилось в угол, все проблемы сами собой разрешились, и мы ощущали себя пыльными крошками, которые растворятся, стоит только чудовищу проснуться и зевнуть.
Дойдя до мраморных постаментов, служащих для кого обогретым солнечным сиденьем, а для кого холодным ночлегом, мы обнаружили, что Француз куда-то испарился.
Тем лучше, подумалось вдруг, под секундно возникший паучий образ недавнего сна.
Под тенью деревьев, обнаруживая себя редкими выкриками, расположился велосипедный парк.
Владелец дюжины потрепанных велосипедиков и охрипшего голоса кинулся к проходящей мимо парочке, предлагая совершить романтичную прогулку, и, ехидно подмигивая, добавлял, что может предложить собачонку для «полного английского комплекта».
Девушка нервно отстранилась и улыбнулась, извиняясь за незаполненные пробелы детства.
— Ни разу? Неужели? — вопросительно залепетали голоса.
Схвативши в охапку отнекивающее дерганье, мужчины посадили ее на голубую двухколесную потертость.
— Не бойся, — раздалось из-за плеча, — я держу.
Привыкнув к крутящейся неизвестности, ступни ускорили темп.
— Отпускай!
— Что?
— Отпускай! Я смогу!
Освободившись из крепких рук, велосипед покатился к долгожданной свободе, увиливая от неуверенных попыток быть укрощенным. То ли от счастья вырваться из цепей, то ли просто решив немного передохнуть, он внезапно завернул направо и упал. Испуганно обернувшись, девушка посмотрела на приближающуюся подмогу.
— В порядке. — Счастливо улыбаясь, ответила она.
Поддерживающие объятия донесли ее до ближайшего дерева, где спина с облегчением встретила твердость опоры.
Пальцы бережно ощупывали фарфор колена. В порыве неожиданной боли она схватила его за запястья. Парень осторожно убрал руки, смахивая ладонью колючесть появлявшегося синяка. Заметив шершавую царапину чуть ниже локтя, он потянулся за ее рукой. Наигрывая нежный менуэт на бархатной коже, он поцеловал обжигающую ссадину.
Солнце уже готовилось ко сну, предупреждая всех заревом о своем скором уходе. Объевшиеся чайки затихли.
Уже похолодало и почти стемнело, а мы так и сидели, скрывая под листвой бесконечную череду поцелуев.
9
Я открыла глаза. Все одеяло было усыпано разбросанными бумажками, один перечеркнутый лист отчаянно вцепился в край простыни.
Опять, подумалось мне, я пытаюсь написать о нем, а он преследует меня во снах.
Затекшей рукой я дотянулась до блокнота в круглых кофейных кружевах, стиснутого семисот страничным днем и тошнотворным превращением. Последние страницы были напрочь исписаны.
Этот пианист не дает мне покоя. Но как же его назвать? Фредерик? Нет, это слишком пошло. Но тогда как…
Вдруг в мои размышления влетел телефонный гром. Из трубки обдало хмельным духом.
— Ну что, ты скоро? — спросил Дж. Дж. — Мы уже порядком надрались. У Француза даже заплятыкязыкается.
— Уже бегу! — рассмеялась я.
И опрометью кинулась из комнаты, оставив мечты дотлевать на пуху еще теплой подушки.
